14:43 

"Desperagio". Старая работа

Фэндом: Тёмный дворецкий
Название: Desperagio
Автор: :Креветка:
Бета: :Устрица:
Рейтинг: R-15 (за трупы)
Жанр: драма/дарк
Персонажи: жнецы, также именуемые «шинигами»
Саммари: Где-то, не помню, где именно, я вычитала, что шинигами – души самоубийц, провожающие умерших другим образом в загробный мир (видимо, сами они попасть туда не могут). В традиционной японской мифологии термин «шинигами» используется довольно редко; особое распространение он получил именно в связи с мангой и аниме, так что подтверждений этим данным я не нашла. Но мысль меня зацепила. И году в 2013 был начат этот фик.
Кто же знал, что Яна Тобосо заявит эту версию в своём каноне!
Размер: вроде мини (чуть больше четырёх тысяч слов).
Дисклеймер: Фэндом мне не принадлежит. На историческую точность не претендую, да и нет её тут.
Размещение: Предупредите, если это вдруг кому-то понадобится.
Предупреждения: Наверняка AU. И больная авторская фантазия.
Автор категорически против самоубийств!

Людям не укажешь, когда умирать.
На закате или на рассвете, при свете солнца или же луны – не всё ли равно? Но самые интересные клиенты предпочитают стучаться сюда именно под покровом темноты.
Убийцы с закрытыми лицами. Золотари, нашедшие кого-то в канаве. Полицейские, которым нужно куда-то деть казнённого. Упокоившие свою родню в надежде на богатое наследство. Хозяева домов терпимости, потерявшие одну из своих «девочек». Или заурядные на вид особы вроде этой.
Женщина неопределённо-пожилого возраста и несомненно-мерзотного характера критически осматривала его внешность, то ли пытаясь сопоставить седину (если это, конечно, седина) с отсутствием морщин на видимой части лица, то ли прикидывая, как с такими ногтями копать могилы. Наконец, она спросила самое, по её мнению, важное:
– Вы точно настоящий гробовщик?
Если бы Санта-Клауса спросили, правда ли он настоящий Санта, он бы смеялся меньше.
– Настоящий-настоящий, – хихикнул в последний раз Гробовщик, утирая выступившие на глаза слёзы. – Всамделишный. У меня и гроб на вывеске нарисован, всё как полагается. А что вам, собственно…
Договорить ему не дали.
– Похоронить мне нужно, – заговорила старуха быстро и решительно, – и поскорее. Я женщина порядочная, мне скандалы без надобности. Ежели всякие тут и там вешаться будут, так никто ж потом жить-то в комнате такой не захочет, и всё убыток, а я женщина честная, знать не знаю, какого он дьявола в петлю полез.
– Ясно, ясно, ясно. Удавленники – они такие. Серьёзные ребята. Шутить не любят, – вопреки своим словам, Гробовщик не переставал улыбаться. Улыбку он, правда, прятал за бурной деятельностью: выкатывал из чулана тачку для гробов, искал по всей комнате лопату, стоявшую за дверью, и делал ещё больше вовсе ненужных дел. – Не волнуйтесь, матушка, как по писанному покойника вашего похороним.
– Ему по писанному не надо, – она отчего-то испугалась. – Не надо ему! Ему и гроб-то незачем. Вы его просто, вывезите на пустырёк какой, да и прикопайте тихонечко. Это, я чай, недорого выйдет?
– Ну, а я что сказал? – искренне удивился Гробовщик. – Мы порядок знаем, самоубийц за оградой хороним, и вообще люди честные и порядочные, – он не удержался и хихикнул снова. – Только, уж не обессудьте, матушка, труп я по городу в тачке не повезу; несолидно оно как-то. Я его, хоть на время, а должен в гроб положить. И крышечкой прикрою, всё лучше будет. Сколько росту-то в нём… было?
– Почём я знаю? – отозвалась она сварливо. – Футов шесть, кажись. Это во сколько же гроб такой станет?
– Ни во сколько, – Гробовщик свалил в тачку простенький гроб нужного размера, моток верёвки, молоток, гвозди и увенчал сию конструкцию лопатой. – Вы славно посмешили меня, матушка.
Несмотря на их совместные усилия, тачка исправно громыхала на всех двухсот пятидесяти четырёх колдобинах до старухиного жилища. Ну, да здесь такими звуками никого не разбудишь.
– Вы сами-то как, справитесь? – шепнула хозяйка. – А то я не большая мастерица-то… того. У меня отродясь никто тут не…
– Справлюсь, – кивнул он. – Не в первый раз.
– Ну, тогда направо.
В тесной комнатке «направо» Гробовщик не согласился бы жить, даже если бы там никто никогда не умирал. Там не пахло разложением, не роились, жужжа, мухи, труп висел очень чинно и даже не качался, и всё же эта комната напоминала о смерти больше, чем любое надгробие Memento mori. Порядок царил такой, как будто тут никогда не видели жизни и не знали, как жить. Убогое имущество жильца было аккуратно разложено на такой же убогой постели. Окон не было вовсе. Крюк, к которому крепилась самодельная виселица из тряпья, казался самым надёжным предметом в этой комнате. Кажется, некогда здесь была кладовка.
На самом деле, в одиночку вынимать удавленника из петли – то ещё занятие. Нужно одной рукой поддерживать расслабленный, а оттого особенно тяжёлый труп, чтобы он не затягивал петлю и не упал, когда ты закончишь, одновременно другой рукой разрезая петлю на шее покойника. Удивительно ещё, как она вес тела выдержала, пусть самоубийца и тощий… был. Теперь в гроб его – и трудности закончились. Остались, так сказать, формальности.
Парень оказался сельским – мало ли таких, которые в город за счастьем едут? Сын священника, грамотный, бедный и честолюбивый, намеревался добиться успеха, приехал за ним в столицу, предсказуемо оказался там никому не нужен – и в итоге добился того, что последней его жизненной опорой оказался железный крюк, невесть зачем вбитый в потолок. Обычное дело. Не спился, и то спасибо.
Как он и ожидал, больше пары минут на плёнку не потребовалось. И всё же немного жаль этого молодого человека, которого сочетание упрямства и амбиций сделало настолько ранимым и нетерпимым к промахам…
Зайдя, хозяйка застала Гробовщика за крайне важной работой: тот, сосредоточенно сопя, пытался упихать вывалившийся распухший язык трупа – иссиня-серый, под цвет остекленевших глаз – на положенное место. Успокаивать её пришлось долго, но хоть не безуспешно, а вот водворить язык на место не удалось.
Естественно, закапывать удавленника он не стал. Честно принял мелкую монетку – «за молчание» – и укатил тележку с гробом к себе. Ещё отчёт составить, а там уж их дело – заберут, или и правда прикопать придётся.
Случайный прохожий при желании мог бы, стоя в ту ночь под единственным окном лавочки, расслышать такое бормотание: «Вильгельм Т. Спирс. Родился… умер… причина смерти – повреждение спинного мозга, вызванное смещением шейных позвонков... Примечания: хм… пригоден».
Хотя какие прохожие в полтретьего ночи? Да и кому интересно, что там себе бормочет давным-давно свихнувшийся гробовщик?
***
Молоденький франтик в изящном до неприличия трауре и с лицом опытного содомита был не только «порядочным», но и законопослушным, поэтому явился он днём, да ещё и в компании; не самой, впрочем, приятной. Вид у него был недовольный.
– …за этот бездарный спектакль! – бухтел он, спускаясь в лавочку. – У него же есть… были же какие-то средства?
– Не могу знать, сэр, – бесстрастно отозвался один из его сопровождавших. – Вот выясним, кто убил, тогда и кому раскошеливаться, поймём.
– А где хозяин этой развалюхи? – вмешался второй. – Эй, хозяин! Чёрт бы его побрал…
– Ваши бы слова да чёрту в уши, – замогильным голосом произнёс «хозяин» из гроба. – Сам всё жду не дождусь.
Представители закона почему-то не склонны нести в массы радость и веселье. Хочешь над ними посмеяться – изволь шутить сам. Судя по их вытянувшимся лицам, когда Гробовщик вывалился из гроба, хохоча во всё горло, шутка удалась.
– Любезнейший! – рявкнул второй «представитель», багровея от бешенства. – Прекратить балаган! Берите свои, – он замялся, – инструменты и шагом марш за нами!
Без проблем. Шагом марш так шагом марш.
На месте неожиданно обнаружился конкурент: мрачный обрюзгший мужчина тщательно измерял труп молодой дамы. Гробовщику, видимо оставили другую даму, постарше и покрасивее. Впрочем, её наряд, как и её шевелюра, были слишком яркими для приличной женщины. Лучше не думать, какими издевательствами эта красотка добилась такого красного цвета, но получилось на удивление неплохо. Даже выражение невыразимого страдания в колдовских зелёных глазах и воткнутый в грудь нож казались всего лишь завершающими штрихами к образу. Роскошная смерть. Можно позавидовать.
Проходя мимо, франтик кинул на неё презрительно-испуганный взгляд и заторопился в соседнюю комнату, где, видимо, и шёл допрос. Время от времени до мастеров похоронных дел доносились его неразборчивые вопли.
Гробовщик успел даже притащить подходящий гроб, пользуясь тем, что его присутствие или отсутствие никого особо не интересовало, и уже прикидывал, у кого нужно спросить пожелания насчёт похорон, когда его отпихнул в сторону очередной «представитель» и, не переставая что-то орать, пронёсся мимо – в комнату допроса.
Вот, пожалуйста. Бегают, шумят… А мертвецы лежат себе спокойненько, даже не возмущаются.
Франтика выпустили почти сразу, и его физиономия прямо-таки светилась сознанием своей правоты, даже когда он фальшиво вздыхал над телом более богатой дамы.
– Я искренне сожалею о случившемся, – бубнил главный сыскарь. – Не понимаю, как мы сразу не догадались…
– А неплохо этот актёришка придумал, – вставил кто-то. – Недаром лучшее алиби – быть жертвой.
Гробовщик вполуха слушал и мотал на несуществующий ус – так, мало ли, пригодится, – когда к нему подошёл главный «представитель»:
– Родных у него нет, – отрезал он, словно возражал кому-то. – Просто заройте. Без церемоний и за оградой. За счёт государства. И да, гроб возьмите попроще.
– Умирать тоже надо красиво, – объявил в пустоту Гробовщик. – Давайте сколько там надо, а уж гроб я сам выберу.
Бедное государство, ограбленное на – о, ужасть! – целых два гроута, и не подозревало, что «за его счёт» никого хоронить не будут. Можно подумать, на государственном счету без этого покойников недостанет.
Это был поистине шедевр. Плёнка настоящей примы, буквально живущей театральным искусством. Да и как можно без него жить! Оно даёт возможность быть тем, кем ты хочешь; сменить скучный каштановый цвет волос на кроваво-красный, заношенные блузы – на изящные платья, мансарду под крышей – на захламлённую гримёрку, всеобщее презрение – на всеобщий восторг! Если бы не театр, он бы никогда не нашёл человека, которого любил всей душой, которому отдал своё сердце, посвятил всю свою жизнь! А когда тот, наигравшись, отверг эту жертву, и заявил, что намеревается «остепениться», стать порядочным человеком – что тогда? Тогда – убить его нежно любимую жену! Пусть хоть немного проникнется болью разбитого сердца! Но что это!? Он смеётся!? Ему и на неё было наплевать!? А чего же ты можешь бояться, милый? Только кого-то ещё более бездушного, не так ли? И, ловя, наконец, испуг в его глазах – поднести кинжал к своему сердцу: «Это ты нас убил. Нас обеих».
А ведь если бы леди, которая без зрителей не может, не проболталась ещё кой-кому из труппы о своих намерениях, франтика и впрямь заставили бы отвечать по закону (за двойное-то убийство!). И получилось бы красиво, прямо как в театре. Вот только жизнь – не театр. Тут все актёры, и все же зрители.
Та малость, которую Гробовщик может сделать – написать на плите над пустой могилой не то имя, которым приму нарекли при рождении, но то, которое она прославила на целых несколько лет среди разномастной публики одного из столичных театров.
***
Вообще-то, он просто вышел купить муки для крекеров. К нему - вот редкость! – никто не обращался уже целых два дня. Обычно в этих трущобах если не ежедневно, то через день хоть кто-то умирает. Тогда надо держать ушки на макушке и ждать свежего покойника, а не по лавкам шататься. Но у Гробовщика кончились крекеры. И запасы все, как нарочно, вышли.
Ходить за покупками оказалось неожиданно занятно; наверное, потому, что он очень редко это делал, закупаясь сразу лет на -дцать. Живые люди намного интереснее, чем мёртвые: они ещё умеют удивляться. Особенно его повеселила молодая пара с ребёнком, которые встретились ему в булочной. Гробовщик вежливо поздоровался с ними, поговорил о погоде, пожаловался на дороговизну, сказал комплимент матери, и вообще всячески изображал нормального, от души забавляясь тем, как пару вводило в заблуждение несоответствие его внешности и характера. Женщина часто смеялась; не потому, что он был так уж забавен, скорее всего, ей просто было отчего-то весело сегодня. Гробовщик поделился с ней рецептом крекеров и нацелился на прилавок – пугать продавца.
– Странный какой-то, – шепнул мужчина за его спиной.
– Ладно тебе. Просто милый старый чудак, – и дверь за ними захлопнулась. Наверняка они тоже считали, что видят его в последний раз. Ну, кто из нас не ошибался?
И когда ему удавалось выйти из дому без приключений?
Буквально на втором повороте по дороге от рынка собралась толпа; слышались крики: «Доктора!». Даже экипаж притормозил: серьёзное что-то, значит. Гробовщик со вздохом перехватил пакет поудобнее и принялся пробираться в центр. Если там кого-то хоронить пора, а он ушами будет хлопать, это уж совсем свинство получится.
Доктора, естественно, не было, зато всяческих зевак и их дурацких советов хватало с избытком. Большинство стояло за то, чтобы ждать врачей, между тем с первого взгляда было понятно, что Гробовщик не зазря работал локтями.
Экипаж, оказывается, притормозил не любопытства ради, а потому, что сшиб человека, хотя владельцы и вопили хором, что они тут ни при чём (ну да, ну да, как же…). Крови почти не было, и пострадавший ещё дышал, но с большим трудом (перелом рёбер?) и лежал как-то неестественно (сломана спина? руки? ноги? Всё, кажется). Осталось ему уже совсем недолго. Женщина – старая знакомая, полчаса назад беседовали, – истошно ревела, стоя на коленях, и медленно раскачивалась взад-вперёд; ребёнок, тихонько всхлипывая, вцепился в её платье; она его не замечала, как впрочем, и всех остальных. Гробовщик осторожно тронул её за плечо:
– Вы меня узнаёте, миссис? – спросил он.
Она не ответила, но рыдать перестала и относительно спокойно позволила поднять себя на ноги. Гробовщик тем временем распоряжался:
– Мне нужны добровольцы! Пара-тройка крепких ребят, чтоб донести куда надо этого малого! Ты, шевелись, чего стоишь, как столб! А ты, – он повернулся к особо рьяному крикуну, – понесёшь это, и только попробуй уронить! – и он сунул в руки ошалевшему парню свой пакет.
Его харизмы как раз хватило на то, чтобы «донести куда надо» без вопросов, где же доктор и почему на вывеске над дверью значится «Undertaker». Сплавить толпу было несколько сложнее, ибо все жаждали продолжения банкета, но он отправил их искать родных женщины, сделав вид, что не может помимо фамилии вытрясти из неё ещё и адрес.
Горячий чай окончательно её успокоил, хотя взгляд остался по-прежнему бессмысленным. Мальчику Гробовщик охотно дал бы и крекеров, но времени на их приготовление не было.
– Миссис, – произнес он тихо, – этот человек мёртв. Его нужно похоронить. Я гробовщик, я могу это сделать. Лучше поскорее. Он будет дурно пахнуть, поверьте.
Она нервно дёрнула головой; не согласие, но и не отказ.
– Я всё сделаю, как скажете, – настаивал Гробовщик. – И денег не возьму. – Этот аргумент действовал безотказно. На кого-то положительно, на других – наоборот, но действовал всегда.
Она вскочила, расплескав чай из колбы, закричала истерически:
– Вы с ума сошли!? Он жив! Жив! Позовите доктора! Вы чудовище! Живого – хоронить?!
Гробовщик не без некоторого труда поднял руку трупа:
– Холодный и жёсткий, видите? Он умер ещё по дороге сюда. Благодарите бога, что так скоро. Агония должна была быть ужасна.
Она не поверила. Кинулась, тормошила, звала – тщетно. Только тогда она сдалась.
У мужчины с красивым скандинавским именем Эрик честное открытое лицо, светло-карие глаза, крупный нос, широкий рот, упрямый подбородок. Его тело – искорёженное, ледяное, уже покрывающееся пятнами – закоченело в немыслимой позе, фиг уложишь, как полагается («Беда мне с тобой… что не сломано – то вывернуто»). Волосы его были как мочалка, которой Гробовщик обмывает трупы (свалявшиеся и в крови), но мытьё пошло им на пользу. Чудесные волосы: чистые, мягкие, а самое главное – достаточно длинные, для того, чтобы заплетать их в косички. Косички Гробовщик любит.
– Ты будешь первым… – как бы сказать? Человек – уже не годится, покойник – как-то невежливо, и он решает вовсе пропустить неудобное слово, – первым в Англии с такими косичками. Они называются «колоски», и их ещё никто-никто не плетёт…
Разумеется, хоронить этого мужчину будут в закрытом гробу, дабы не пугать публику, но та молодая женщина – какая-то его родственница – просила, чтобы покойник «всё равно хорошо выглядел» и дала Гробовщику шиллинг, как будто от этого что-то зависело. Гробовщик сделал уже всё, что нужно, и развлекается заплетанием чужих волос; результат ему очень нравятся. Справа есть уже штук семь косичек, когда в дверь стучат – не вопросительно, как новые клиенты, но требовательно.
– Минутку! – кричит Гробовщик, спешно доставая косу смерти. – Последние штрихи!
На самом деле, за минуту он может так заколотить этот гроб, словно всю ночь над ним корпел. Но те, снаружи, они не умеют точно засекать время. У них вообще слабое представление о времени. Особенно своём.
Несмотря на несметное число просмотров – а может, даже благодаря им, – у Гробовщика глаз не замыленный. Он знает, что большинство людей не заслуживает продления жизни, но и не готовится заранее к скучному просмотру. Люди тем и интересны, что одну и ту же обыкновенную жизнь умеют прожить так по-разному. Пусть этот человек не заслуживает отмены приговора, но его похоронах кто-то будет плакать; это тоже, в некотором роде, достижение… О, вот и сегодняшний день, и поход на рынок.
Смотреть на себя со стороны очень весело, но время, время поджимает! Вердикт известен заранее, надо лишь поставить печать… а это ещё что?
На заурядной плёнке достойного члена общества был отчётливо виден несущийся по узкому переулку экипаж, испуганные глаза мальчика, лицо женщины, искажённое истошным воплем. Что-то орал кучер, но и без слов было понятно, что кони понесли и что желающим жить желательно убраться с дороги. Только вот убираться было некуда.
Эрик кинулся наперерез, ухватился за упряжь и с нечеловеческой силой рванул в сторону, прижимая лошадей к противоположной стороне улочки; ему почти удалось. Почти. Как бы ни был силён человек, двоих взбесившихся животных ему не удержать. Его приложили о стену (экипаж пронёсся буквально в полудюйме от ребёнка и женщины, вжавшихся в стену дома напротив; хрустнула, ломаясь пополам, спина Эрика), потом проволокли по мостовой. Его рука запуталась в постромках, а одной ногой уже нельзя было двигать, но он по-прежнему тщетно пытался остановить повозку. В конце концов, треснуло уже что-то деревянное и экипаж стал; копыта лошадей бесцельно топтали человеческое тело.
Лет так двести назад это бы назвали корявым словом «самопожертвование» и оставили счастливчика в покое. Во всех смыслах. Но в нынешней системе, в ней разберётся разве что демон, которому пообещали пару тысяч отборных душ, не меньше. За меньшее – даже демоны не полезут.
А сейчас-то что? Самопожертвование? Или нет? Догадывался ли он, что спешит навстречу собственной гибели, или думал отделаться тяжёлыми травмами? Гробовщик ещё раз внимательно пересмотрел кусок записи. Несомненно, Эрик мог добежать до поворота; тогда шанс на спасение у него был. А как там с шансами при попадании под экипаж?
На похоронах Эрика плачет его жена – худая женщина, прижимающая к груди младшего из троих детей, сестра, спасённая от нелицеприятной смерти, её сын – просто потому, что все вокруг плачут, – и даже зять, человек, видимо, суровый и не склонный к сантиментам, утирает скупую слезу.
***
Алану было пять с половиной лет, когда умер его отец, – достаточный возраст, чтобы грустить, но недостаточный, чтобы как следует помнить. И первым уроком, который выучил Алан, было: женщину с маленьким ребёнком никуда работать не возьмут, потому что какая же из неё прислуга, когда она каждую минуту срывается к своему мелкому.
Впрочем, миссис Хамфриз, преисполненная самых лучших побуждений, постаралась отдать сына в воскресную школу, полагая, что человеку образованному легче будет добиться успеха в жизни и что это всяко лучше, чем сидеть одному дома.
В школе Алана травили. Это был второй его урок, который он запомнил получше катехизиса и церковных гимнов. Этого мальчика, слишком тихого, слишком послушного, слишком правильного и аккуратного, в первый же день заклеймили «маменькиным сыночком», а его женственная внешность и увлечения всякой «девчачьей чушью» вроде языка цветов давали ещё больше поводов для насмешек. Алан умалчивал об этом; он не хотел огорчать маму, да ещё и оправдать в полной мере своё прозвище. Он смывал грязь и слёзы в ближайшем ручье, а про синяки гордо говорил дома, что «опять подрался», и если семеро на одного называется дракой, то даже не врал. Ближе к концу школы травля постепенно сошла на нет – жертва поднадоела, и о ней забыли, – но, понятное дело, ни малейшего желания продолжать обучение ребёнок не обнаруживал.
Это не был протест баловня, со слезами, скандалами и топаньем ногами; Алан просто вдруг заболевал, без малейшего намерения и всякой видимой причины. Боль проходила так же внезапно, как началась, но вслед за ней уже спешила другая. Дошло до того, что постоянные болезни вовсе не позволили ему посещать занятия. Пришлось бросить школу и заняться каким-нибудь ремеслом – и, как ни странно, Алан выздоровел почти сразу.
Единственное, что так и не удалось окончательно исправить, так это его отношения с людьми. Миссис Хамфриз жилось довольно тяжело, и Алан, видя только что его мать, также как и его самого, никто не любит, платил миру тем же. В те редкие моменты, когда ему приходилось общаться не с матерью или ближайшими знакомыми, он походил на загнанного в угол мышонка: настолько же злой, насколько и испуганный. Добиться его доверия было не легче, чем поколебать гору. Странное впечатление производил этот самостоятельный мальчик, с не по возрасту проницательным взглядом угольно-чёрных глаз.
Он с большим удовольствием помогал матери вести скромное хозяйство, потом устроился учеником к портному и был почти счастлив – гораздо счастливее, чем сидя целыми днями за школьной скамьёй. Он прожил так почти десять одиноких мирных лет; неслыханная роскошь для простого человека. Естественно, так долго продолжаться не могло.
Однажды (он был уже старшим подмастерьем и удостаивался такой чести) хозяин спросил у него:
– Как здоровье твоей матушки, Алан?
– Благодарю, мистер Тейлор; хуже.
– Ну, так ты настоял на том, чтоб послать за врачом?
– Я же сказал: ей хуже. Теперь я понимаю, почему она не верила в лечение, – Алан помолчал секунду и решительно добавил, – Эти коновалы скорее убьют её.
Мистер Тейлор суеверно сплюнул через левое плечо и постучал по деревянному столу. Но эпидемиям нет дела до людских примет, или же мрачные слова Алана стали пророческими; так или иначе, вскоре миссис Хамфриз скончалась. На следующий день после похорон Алан пришёл, как обычно, в мастерскую, слегка подволакивая правую ногу; никто, и в первую очередь – он сам, не обратил на это внимания. Он давно привык к проблемам со здоровьем, которые начинались после серьёзных жизненных потрясений. Он бы вообще этого не заметил, даже когда нога отнялась до колена, если бы хозяин не отметил его хромоту и не посоветовал обратиться к врачу.
– Он скорее убьёт меня, – повторил Алан.
Ещё через несколько дней его уволили.
– Сам посуди, – виновато бормотал мистер Тейлор, стараясь не смотреть ему в глаза. – Ладно, нога, но рука, да ещё правая… а ты правша. Лечиться не хочешь, и вот, пожалуйста. Мне, правда, неудобно, ты хорошо работал, но… не могу же я платить тебе так, за здорово живёшь? Немного дам, конечно, по старой памяти, но всё-таки…
Алан изобразил нечто, отдалённо напоминающее кивок, и молча поплёлся к двери, неуклюже волоча за собой правую ногу, уже полностью парализованную.
Лекарь, конечно же, его не убил. Запросил много денег, послушал, посмотрел, и сказал, что это, случай, безусловно, интересный, но, к сожалению, в данный момент наука… Алан слушал очень внимательно до самого конца и ушёл всё так же молча.
Наверное, владелец аптеки очень испугался, когда в его лавку боком, как краб, вползло существо весьма жалкого вида, бывшее когда-то, наверное, очень симпатичным молодым человеком, и попросило, страшно дёргая левой половиной лица:
– Продайте мне лекарство. Такое, которое нельзя принимать большими дозами. Пожалуйста…
– У меня такого нет, – поспешно ответил аптекарь. – Юноша, это не лечится.
Алан резко шагнул вперёд и вцепился в запястье продавца левой рукой – той, которой он ещё мог шевелить.
– Я же не яд у вас прошу, – заговорил он быстро, отчего его тихая речь, и так не слишком разборчивая от долгого молчания, стала совсем невнятной. – Вот что. Я умираю. Не знаю, что это, но оно точно меня убьёт. Оно доберётся до моего сердца и остановит его. Я скоро не смогу выходить на улицу. Я буду лежать в постели и чувствовать, как оно меня убивает. Я не хочу так, понимаете? Один, и никто не придёт на помощь. Дайте мне лекарство, которое нельзя пить помногу… Я прошу…
– Нет, – отрезал аптекарь, – я такой грех на душу не возьму! И вам не советую. Уйдите и молитесь богу, а здесь для вас ничего нет!
Нет здесь – ещё не значит, что нет нигде. В ближайшей лавке Алан потратил почти все имеющиеся у него деньги на бутыль с уксусом, и никто не задавал ему лишних вопросов.
Если бы он знал, что именно его ждёт, то выпил бы сразу, в тот же день. А может, и не стал бы. Никому уже не узнать, о чём он думал, полусидя-полулёжа в постели, насколько позволяла его спина, и глядя в окно на прохожих, на здоровых людей, которые могут ходить, даже бегать, размахивать руками и вертеться во все стороны, не представляя, какое это счастье. Он не хотел умирать, даже сейчас. Сам не знаешь, что хуже – поспешить, отобрав у себя самого, быть может, несколько минут, а то и дней жизни, или опоздать, обрекая себя на медленную мучительную гибель. Он выбрал и обрёк себя на размышления, что хуже яда.
Когда Алан всё же набрался решимости, он уже почти не мог двигаться. Он не ел несколько дней – не было ни голода, ни денег, ни возможности что-либо добыть. Его сил едва хватало, чтобы держать бутылку.
Первый же глоток обжёг его рот, и Алан поперхнулся от неожиданности, но упрямо продолжил пить, быстро и жадно. Несколько глотков спустя он поперхнулся снова, а потом бутыль выскользнула из дрогнувших пальцев, упала на пол и с оглушительным звоном раскололась на куски. Алан замер, боясь пошевелиться, давя рвущийся наружу вопль боли. Сейчас, сейчас… Кто-нибудь услышит грохот, подойдёт спросить, что случилось. Кто-нибудь подойдёт… Пожалуйста, ну же, хоть кто-нибудь!
Секунда стала минутой, та – часом, потом – целой вечностью. Алан молчал, сжав зубы, и ждал, ждал, ждал до тех пор, пока очередная судорога, сильнее предыдущих, не опрокинула его на пол. Наверняка ему хотелось поджать колени к животу, свернуться в уютный клубочек, чтобы хоть как-то унять жгучую боль в желудке, только как это сделать, с неподвижными ногами?
А ещё теперь нельзя было видеть людей; в окне виднелся лишь серый безучастный кусочек неба, перечёркнутый дымными столбами, неба, в котором не было даже птиц. Это, пожалуй, было хуже всего. Его окружали вещи, мёртвый вещественный мир, который скоро заберёт его, а он хотел увидеть хоть одно живое существо, способное двигаться.
На последнем мутном кадре плёнки виднелась левая рука. Алан до последнего смотрел на свою ладонь, слегка шевеля кончиками пальцев, и – Гробовщик готов был в этом поклясться – улыбался, как ненормальный.
***
Плёнку Рональда Нокса он не видел никогда. А жаль: интересно было бы посмотреть, что же довело до жизни такой парня, который, судя по своим ботинкам (белым, и явно не просто так) обладал хорошим чувством юмора.
А вот свои воспоминания Гробовщик видеть совсем не хочет.

июль 2013-май 2015

@темы: фэндом: Kuroshitsuji, рейтинг: R-15, размер: мини, предупреждения: смерть персонажа, жанр: драма

URL
   

Дары моря

главная